Лермонтов, как и Пушкин в середине 1820-х гг., почувствовал узость, ограниченность романтических принципов изображения действительности и человека, испытал потребность выйти за пределы романтического искусства. В то же время романтизм не мешал, а помогал Лермонтову добиваться крупных художественных обобщений, создавать яркие образы-символы, раскрывавшие кругу его философских представлений. Лермонтова можно рассматривать как писателя, завершавшего целую эпоху в развитии русской литературы – эпоху романтизма, но он был не только гениальным «последним звеном» в русском романтизме, но и писателем, в чьем творчестве особенно ярко проявились преемственность между романтическими и реалистическими художественными принципами.
Творческий опыт Лермонтова уникален: элементы романтизма в его произведениях включались в новую, только еще складывавшуюся художественную систему – реалистическую. Таким образом, Лермонтов – и яркий писатель-романтик, и один из первых русских писателей-реалистов. Возникновение одного их самых плодотворных течений русской литературы – социально-психологического реализма второй половины XIX в. было бы невозможно без усвоения «уроков» лермонтовского творчества.
Много лет назад, сообщая Лопухиным о своем поступлении в юнкерскую школу, Лермонтов сформулировал план своей жизни. Напоминаю текст письма:
«…До сих пор я жил для литературной карьеры, столько жертв принес неблагодарному своему кумиру и вот теперь я – воин. Быть может, это особая воля провидения; быть может, этот путь кратчайший, и если он не ведет меня к моей первой цели, может быть, приведет к последней цели всего существующего: умереть с пулею в груди – это лучше медленной агонии старика».
И вот он снова меняет план, желая дать «новое направление своей жизни». Ни дикие тревоги войны, ни соблазн дальних странствий больше не привлекают его. Испытав себя и тем, и другим, Лермонтов как бы возвращается, сделав круг длиною почти в десять лет, - к тому состоянию, когда он жил «лишь для литературной карьеры». Еще год назад он не хотел даже думать о будущем. Ему достаточно было настоящего, жизни, исполненной внешней, физической деятельности.
Мой крест несу я без роптанья:
То иль другое наказание?
Не все ль одно.<…>
<…> И жизнь всечасно кочевая,
Труды, заботы ночь и днем,
Все, размышлению мешая,
Приводит в первобытный вид
Больную душу: сердце спит,
Простора нет воображению…
И нет работы в голове…
Зато лежишь в густой траве
И дремлешь под широкой тенью
Чинар иль виноградных лоз…
Еще год назад Лермонтов был доволен тем, что стал как все. Гордился тем, что и солдаты его отчаянной «команды», и офицеры в экспедиции видят в нем лишь боевого товарища, надежного и терпеливого в лишениях.
Теперь ему захотелось будущего. И сразу же стала тяготить роль храброго армейского офицера. И сразу стало тесно в «кочевой жизни». Сердце «проснулось». Воображение потребовало простора, а ум – работы. Теснота сделалась невыносимой, и «демон нетерпения», вечный спутник «демона поэзии», снова овладел Лермонтовым «целиком». Он весь был в предвкушении полета. Он был готов к нему. Мы можем только гадать, определяя его возможную дальность… А вот Лев Толстой высчитал – и дальность, и траекторию «демонского полета».
«Как рано он умер! – говорил Толстой уже на исходе собственной жизни. – Какие силы были у этого человека! Что бы сделать он мог! Он начал сразу как власть имеющий».
И еще, утверждает легенда, так сказал: «Если бы этот мальчик остался жив, не нужны были б ни я, ни Достоевский».
